(no subject)

У нас в очередной раз отключили отопление и горячую воду. Пугающе часто в этом году. Уже больше 12 часов. И соседи сверху, видимо, греются - бегают и орут. Я полтора часа пытаюсь уснуть, печаль. ПЕЧАЛЬ

(no subject)

Большинство проблем в жизни решают деньги. Не все, конечно, отнюдь, но почти все в текущем порядке. Извините за банальность.

Когда не было социальных сетей...

Газеты для армии.

Несколько дней тому назад в хронике местных газет появилось сообщение о том, что городская управа поручила техническому отделу поставить на наиболее людных улицах города специальные ящики, в которые граждане могли бы опускать газеты для солдат, находящихся на фронте.
Приятно отметить это желание городского самоуправления, - снабдить оторванных от остального мира наших солдат печатным словом и разумно заполнить их свободное от боевой работы время. Автору этих строк самому пришлось пробыть некоторое время на фронте и видеть насколько сильно ощущается в нашей армии недостаток в здоровой духовной пище. Попавши в какую-нибудь деревушку на отдых, мы с жадностью набрасывались на каждый клочок печатной бумаги. Все случайные обрывки газет, независимо от времени их выхода в свет, прочитывались от первой до последней строчки. Даже наклеенные на стенах, вместо обой, листы из старых журналов, солдаты сдирали и читали.   
К сожалению, этот острый интерес нашей армии к печатному слову оставался совершенно неудовлетворенным, и нам приходилось довольствоваться или старыми газетами, потерявшими всякую ценность, или – что еще хуже – советскими изданиями, в большом количестве оставляемыми красноармейцами в покидаемых ими деревнях.
Для интеллигентного читателя советская литература еще представляет интерес в смысле хотя бы сопоставления сообщаемых в ней фактов с действительностью, но для мало развитой солдатской массы, она ОДНА, кроме вреда, ничего, разумеется, не может принести. Поэтому-то особенно желательна посылка на фронт наших газет и журналов, чтобы солдаты могли иметь правильное, вполне соответствующее истине, представление о происходящих событиях.
И нам, оставшимся здесь в тылу, необходимо принять более активное участие в этом общегосударственном деле, ибо самые основные, самые жизненные наши интересы, тесно связаны с правильным и ясным пониманием нашей молодой армией своих задач. А. Чередеев. 

«Отечественные ведомости» №107, 22 мая 1919 г.

(no subject)

Обратите внимание на весьма любопытный аспект большевистского эксперимента. Накануне большого революционного цикла буржуазия, капиталисты и в России, и на западе находились примерно на одном уровне социально-личностного развития. Люди и окружающий мир были для них только ресурсом обогащения, развития бизнеса. Последующие 50-100 лет в остальном мире научили бизнес социальной ответственности, относительно скромному существованию (по крайней мере, публично), более вдумчивому отношению к природе. Не без помощи жестких законодательных норм, конечно, но, тем не менее.
А в России «буржуазия» кагбэ оказалась примерно там же, где ее остановили 100 лет назад. Да, тогда были Мамонтов и Морозов, и сейчас есть вполне вменяемые миллиардеры, но в целом, современные «капиталисты», конечно, дикие люди в мировоззренческом смысле. Им, как и государству, не хватило времени поспеть за изменившимся миром.
Навеяло, само собой, происходящим с нашими уральскими горе-миллиардерами.

Больницы и славные традиции

На приеме больных. (С натуры).

В приемной В.-Исетской больницы масса больных. Все ждут «очищения». Лица болезненно мрачные. Детишки плачут и кашляют, кашляют. А глухой гул - кашель рабочего покрывает короткие слова, изредка бросаемые друг другу больными. Смертью дышит от всего.
Оказалось, что и тут хвосты. Спрашиваю у белого служивого. Скоро ли можно будет к доктору?
— Да, вы малость обождите: это у нас и так скоро делается.
Жду. Действительно, хвост таял яки воск от лица огня. Даже дверь не успевала закрываться от входящих и выходящих.
«Однако, тут дело обставлено, — думаю — гораздо благороднее, чем это было во время оно, когда приходящие клиенты целые недели ждали на одрах возмущения воды, но зато и верного исцеления».
Хвост окончательно исчез. На очереди я. Вхожу. Здороваюсь, как это водится между цивилизованными людьми, на что две тучные персоны продолжали делать свое дело: завертывать — старшая, и подсчитывать по листкам количество прошедших через руки больных — младшая. Стою. Листки подсчитываться кончили, и обладатель их самодовольно улыбнулся.
— Сколько? — спрашивает закуривший доктор.
— 68!
— П-хе... хе, хе, хе!.. Массивная фигура доктора учащенно заколыхалась. Когда первые приступы радости прошли, доктор словесно выразил удовольствие: «Ай, да мы! Вот так управляемся. Шестьдесят восемь в этакий глупенький срочек», причем посмотрел на «луковицу».
И это не было скрыто от меня, постороннего.
Кончился и мой прием. Я вышел с болью в душе. Помощь оказана скорая, но какая это помощь? — вот вопрос, который мучит меня. И. Бытенский. «Наш Урал» №096, 9 мая 1919 г.

(no subject)

Токио. 2 апреля 1919 года. Бывший член Директории, генерал Василий Болдырев записал в своем дневнике:

«Был инженер Перхуров. Жаловался на нежизненную суровость церковного канона. Чего-то не хватает с точки зрения нашей церкви для его женитьбы на американке, бывшей замужем за японцем. О., невеста Перхурова, прекрасно знает шелковое дело, не раз командировалась фирмой, в которой был компаньоном ее муж-японец, за границу. Знает чисто профессиональные секреты в этом деле. Выходя за русского, она автоматически выходит и из-под влияния японских законов, то есть делается свободной распорядительницей своих ценных знаний. Это совершенно не совпадает с интересами фирмы, которая давит на мужа в смысле отказа в разводе. Полиция же, не без нажима фирмы, преследует О., угрожая ей арестом в случае ее дальнейшего отдельного проживания»*.

Болдырев оказался в Японии после переворота 18 ноября 1918 года, когда Директория потеряла власть, а Верховным Правителем России стал адмирал Александр Колчак. Колчак выдал популярному генералу неплохие отступные и согласовал его выезд за границу. Так Болдырев оказался в Японии, в кругу многочисленных эмигрантов-соотечественников. Никаких подробностей о Перхурове (что это за человек и как он попал в Японию) Болдырев не приводит. В своих мемуарах он лишь отметил, что в Екатеринбурге под присмотром француженки-гувернантки у инженера остались двое детей.
Спустя пару дней после этого визита, Перхуров, будучи в состоянии нервного срыва, выбросился из окна третьего этажа гостиницы. Он умер в больнице от травм, несовместимых с жизнью.

Отпевание прошло в одном из православных храмов Токио:
«О., неотступно стоявшая у гроба, вдруг быстро вышла из церкви, затем вновь вернулась, неся в руках только что отрезанные свои прекрасные волосы. Она положила их в гроб к покойнику и перевила ими его руки. И трогательно, и тяжело. Она, видимо, очень его любила. Закон к ней страшно суров, может быть, найдутся люди, которые осудят ее присутствие у гроба. Церковь тоже права, она сохранила чистоту своих канонических правил, но люди, связанные с этой драмой, все стали несчастными»*.
После смерти жениха О. (Оцуки) собиралась ехать за его детьми в Екатеринбург. Болдырев скептически отнесся к этой идее, «… прав у нее на детей никаких»*.
Чем закончилась эта история, к сожалению, неизвестно. В своих воспоминаниях Болдырев к ней больше не возвращается.

*Василий Болдырев. «Директория. Колчак. Интервенты».

(no subject)

В конце зимы 1919 года в Екатеринбурге встретились банкир Владимир Аничков и металлург, профессор Владимир Грум-Гржимайло. Грум-Гржимайло в молодости много работал на Урале, но потом уехал и занялся наукой в Петербурге. В 1918 году в бывшей имперской столице уже невозможно было работать и кормить семью. Он возвращается на Урал и устраивается консультантом на заводе в Алапаевске*. После прихода «белых» Грум-Гржимайло едет в Екатеринбург, где и происходит встреча с уже известным нам Аничковым.
Эту встречу Аничков описывает в своих мемуарах**. Банкир и профессор, элита дореволюционной России, обсуждали жестокость и зверства, захлестнувшие страну. Грум-Гржимайло, ставший свидетелем «белого» террора - расправы над соратниками большевиков, полагал, что озлобился и ожесточился весь народ, но Аничков уверял, что большевики гораздо более жестоки, чем их противники (у него тоже были ужасающие примеры).
Далее пути этих двух людей кардинально расходятся. Владимир Аничков не принял большевизма и эмигрировал (как многие тысячи других российских интеллигентов), а Владимир Грум-Гржимайло остался в России и добился многого при новом режиме (таких тоже было немало). В Екатеринбурге в начале 20-х годов он плодотворно работал, помогая поднимать науку, образование и промышленность. В 1924 из-за травли, развернувшейся в уральской прессе, профессор был вынужден перебраться в Москву  (он заступился за коллегу-ученого, обвиненного в шпионаже).
В 1927-28 гг. в СССР возникло «Шахтинское дело», когда руководители и специалисты угольной промышленности пошли под суд за «вредительство и саботаж» и даже за «контрреволюцию». Это был знаковый процесс нового и страшного периода в истории Советского государства: сворачивания НЭП, коллективизации, индустриализации, репрессий. «Шахтинское дело» поставило под удар старую российскую интеллигенцию, как раз тех, кто решил остаться в стране и сотрудничать с советской властью.
Владимир Грум-Гржимайло тогда демонстративно отказался от должности председателя Научно-Технического Совета Черной Металлургии. Он написал письмо, которое, по воспоминаниям сына профессора, долго ходило по Москве, его переписывали и передавали из рук в руки:

«Начальнику Главметалла и в Президиум ВСНХ.

Покорнейше прошу освободить меня от занимаемой мной должности Председателя НТС Черной Металлургии. Мотивы моего отказа следующие:
1. С переходом власти в руки партии Большевиков я честно и добросовестно с ними работал. Проф. Н. М. Федоровский подтвердит, что еще в марте 1918 года я вполне добросовестно на запрос тов. Савельева указал на Урало-Сибирский проект, как на выход, которым можно было обеспечить Великороссию железом на случай грозившего тогда отделения Украины и рекомендовал правительству твердую линию поведения по отношению к Украине.
Идеология моя была и осталась таковой: факт бесспорного перехода власти в какие-либо руки делает новое Правительство законным. На это Правительство ложится обязанность защиты интересов русского народа среди других и обязанность моя как мирного гражданина помогать ему в этом.
2. Большевики объявили, что они делают опыт создания государства на коммунистической основе. Засим они изменили свою программу и перешли на позицию государственного социализма и пригласили нас, интеллигентов, с ними работать.
Я ни одной минуты не задумывался принять эти предложения, хотя совершенно убежден, что учение Маркса теряет под собой всякую почву. Оно было создано в период эксплуатации мускульного труда и полного отсутствия технического знания в промышленности. Теперь картина резко меняется, и я совершенно убежден, что через 50 лет никакого пролетариата не будет. Как труд рабов, необходимый в древние времена, заменили работой пара и гидравлической силой, так труд пролетариата заменится электричеством. Наш инженерный идеал, зарю которого мы уже видим в железопрокатных заводах Америки, есть завод без рабочих. Это даст возможность дать людям такое обилие жизненных ресурсов, что в классовой борьбе не будет смысла. Капитализм прекрасно справляется с этой задачей насаждения этой будущей культуры: гражданин Соединенных Штатов Америки уже сейчас в 12 раз богаче русского и во столько же раз лучше его обеспечен жизненными ресурсами. Из сказанного очевидна одиозность идеи диктатуры мозолистых рук. Но… большевики хотят сделать опыт создания социалистически построенного Государства. Он будет стоить очень дорого. Но татарское иго стоило еще дороже; однако только благодаря татарской школе русские сделались государственной нацией.
Временный упадок, ослабление нации с избытком покрываются выгодами такой школы. Увлечение большевизмом сделает русскую нацию такой же, как американцы. Подавление большевиками личной промышленной и торговой инициативы, бюрократизация промышленности и всей жизни сделает русских нацией людей инициативы и безграничной свободы. Большевики излечат русских от национального порока беспечности и, как следствие ее, расточительности — за это стоит заплатить. И вот почему я приветствую этот опыт, как бы тяжелы ни были его последствия для современного мне поколения.
3. Но опыт надо вести честно с обеих сторон. Только честная постановка опыта сделает его убедительным и полезным. Это возлагает обязанность: а) на небольшевиков работать не за страх, а за совесть; б) на большевиков честно учитывать результаты опыта, иметь мужество видеть свои неудачи и не валить с больной головы на здоровую.
4. Видим ли мы честную постановку в современных условиях? Нет. Нашлись продажные души, которые, введя в заблуждение бывших владельцев промышленных предприятий, нашли способ выманивать у них деньги за якобы вредительство, которое они якобы будут проводить, находясь на службе у большевиков. Для всякого ясно, что это был неблаговидный прием выманивания чужих денег и только. Настоящее, подлинное вредительство — есть легенда. То, что делалось, есть шулерский прием и только.
Как отнеслись к этому большевики? Спокойно? Как к простой проделке шулеров? Нет. Они раздули «Шахтинское дело», сделали из него мнимую угрозу срыва всей промышленности; взяли под подозрение всю интеллигенцию; арестовали множество инженеров; возбуждают серию дел. По каким мотивам так было поступлено? Мотивов такого неспокойного отношения большевиков может быть два:
а) Большевики струсили измены и действительно потеряли голову. Я решительным образом отвергаю эту версию.
б) Я считаю более вероятным предположение, что первые несомненные поражения на промышленном фронте, испытанные большевиками, не признаются ими как поражения принятой ими системы управления промышленностью. Для этого у них еще не хватает мужества. И они ухватились за «Шахтинский процесс» как за возможное оправдание своих неудач.
К чему поведет такой перенос неудач с больной головы на здоровую — предсказать нетрудно. Он приведет к окончательной гибели промышленности, к катастрофам, результаты коих предвидеть невозможно… Раз всякое деяние специалиста рассматривается с точки зрения прокурора и все техники и специалисты находятся под подозрением, то паралич административной машины неизбежен…
5. Что должен делать я, для которого ясно, куда мы идем? Я честный человек. Писать, говорить, печатать? Свободного слова нет, свободной печати нет. Молчать, делать вид, что служишь; мы, дескать, люди маленькие… и ждать неизбежной катастрофы?..
Совершенно очевидно, что честный независимый человек служить в этих условиях не должен; он должен снять с себя обязанности Председателя НТС Черной Металлургии, раз он убежден, что без доверия никакая здоровая деятельность этого учреждения невозможна.
Вот мотивы моего отказа.
Я буду продолжать работать в Бюро Металлургических и Теплотехнических Конструкций, в котором самый факт передачи заказа свидетельствует о доверии ко мне моих клиентов. Я буду делать нужное, полезное дело и не буду себя чувствовать виноватым перед властью, доверившей мне этот пост.
В. Грум-Гржимайло».***

Профессор умер в том же 1928 году, ему было 64 года. Через десять лет, в разгар репрессий были расстреляны два его сына.


*https://cyberleninka.ru/article/v/professor-vladimir-efimovich-grum-grzhimaylo
**В. Аничков. Екатеринбург-Владивосток (1917-1922). Глава «Профессор Грум-Гржимайло».
*** https://history.wikireading.ru/195558

Это, конечно, уже трюизм, но почитайте....

Душно.

Душно без счастья и воли,
Ночь бесконечно длинна...
(Н.А. Некрасов).

В русском никогда не было развито в достаточной степени чувство законности. «Закон, что дышло, куда повернул, туда и вышло», - эта характерная русская пословица как нельзя лучше отмечает отношение его к закону в пору самодержавия.
— Законы надо уметь читать между строк, — похвалялись наши администраторы в дореволюционное время. И надо отдать им справедливость - они умели читать эти законы между строк.
Но вот совершился переворот. Говорили: вот теперь-то в России будет и закон, и свобода. Каковы эти законы и свободы оказались на практике - каждому известно.
Все захотели себе прав, но никто не желал нести обязанности. Народ, воспитанный веками на беззаконии, развернулся во всю широту натуры русской, и беззаконие довел в своем роде до идеала, до совершенства.
Мы знаем «законы» большевиков и их осуществление в жизни. Ничего, кажется, смехотворнее, позорнее и безобразнее придумать нельзя.
Но ведь большевизм падает. Наконец-то, - обрадовался благомыслящий россиянин, он будет жить под сенью законов и свобод. Но обрадовался он немножко рано. Жизнь ежедневно преподносит нам новые сюрпризы.
Вчера безобразничали и исказили жизнь большевики слева. Теперь всплывают на мутную поверхность русской жизни большевики справа. Начинают орудовать.
Порки, расстрелы, административный произвол, гонения на печать, безобразия в публичном месте - все как полагается...
В ресторанах случайные кучки устраивают скандалы, требуя и исполнения царского гимна. Соскучились по самодержавию, по мордобитию и произволу...
Хотя в действительности все это и существует, но ведь законом не признано, все это существует так сказать без законной марки. Надо эту марку наклеить, надо ввести самодержавие.
Что за беда, что введение диктатуры или самодержавия, а также возврат к прежним порядкам может вызвать новую вспышку народных волнений, которая уже окончательно потопит Россию в море крови.
Та же психология беззаконности, анархизма и личного эгоизма, как и у большевиков. Интересы личные, классовые, но не интересы целого, не интересы России, выдвигаются на первый план.
Становится страшно за народ, который века бродил в темноте, воспитываясь на беззаконии.
Страшно за людей, у которых нет ни чувства любви к родине, ни уважения к законности, ни стремления жизнь свою устроить так, чтобы в России каждый чувствовал себя гражданином свободной страны в полном смысле этого слова.
Душно!
И страшно за Россию...
М. Рашев.
Газета «Урал» № 8, 26 ноября 1918

Нашла совершенно улетный очерк 100-летней давности

«Поезд № 21». Журнал «Уральский кооператор», 20 октября 1918 года, С. Залетный.

Я приехал в Тюмень на грязном сибирском пароходе «Тоболяк» и рано утром пошел на вокзал к дежурному по станции узнать о времени прихода поезда № 21 из Омска в Екатеринбург. Даже одного пассажирского поезда сибиряки не могут наладить, как следует. Дежурный из тех штатских железнодорожников, которые прекрасно работали при царизме, работали с большевиками, теперь служат и «сибирскому временному правительству», - облаял меня с сибирской дерзостью, заявив:
- Чего надо?!.. Ходите, выспрашиваете о воинских поездах!.. Надо отвести вас к коменданту…
Я предложил дежурному немедленно отправиться туда вместе, удерживая за рукав. Дежурный сбежал, а благоразумный чех-постовой с усмешкою посоветовал плюнуть на него.
Ждали поезда 12 часов, подавленные мыслью об ужасной езде в теплушках. В зале I класса рядом со мной сидели два спекулянта; ехал с ними и на пароходе.
Еще там проявилось их повышенное и злобное настроение по адресу враждебных и мешающих им сил.
Один из них, моложавый белобрысый коротыш, в косоворотке, жилете с золотой цепью, визитке и в сапогах бутылкой; сытый и самодовольный. Другой – плюгавенький, подыгрывающийся, задает первому вопрос:
- Славно ли работаете?
- Да, что! Теперь ведь всюду и везде союзы и кооператоры! Знаете, - все подонки общества… Один вот из них последним человеком был, а теперь в Тобольске 1400 р. получает, всей рыбой ворочает…
Шушукаются об японских сигаретках, захваченных акцизным надзором. Закусывают плотно и на большую сумму.
Пришел воинский поезд. Спекулянты скрываются. Выйдя на платформу, вижу их уже восседающими на крытой платформе в кузове автомобиля, мирно беседующими.
Встречаю коменданта станции, излагаю ему, кто я, и что возвращаюсь из научной экспедиции и не могу ли рассчитывать уехать с этим воинским поездом. Не разрешает. Спекулянты смеются. Подобные им типы открыто взлезают на поезд. Уезжают…
Ухожу пить чай, караулить вещи и курить тюменские папиросы, по 35 к. штучка. Все зашевелилось, задвигалось. Поезд наш походит. Все кидаются по обыкновению в первые вагоны и именно в те, куда лезет всего больше пассажиров.
Облюбовал теплушку позади, куда ошалелая публика еще не бросилась. Заталкиваю в эту теплушку № 20182 свои вещи.
Грязные нары и лавки, посреди – железная печка. Ни одного интеллигентного человека. Много кошелей. Много не внушающих доверия физиономий! Усиливаем с сестрой бдительность. Публики прибывает. Перед отходом появляются контролеры, осматривают пропуска и вещи, не много ли очень…
Трогается поезд. Уже темно. Свечей нет и не будет. Ночь наступает теплая, осенняя, с ароматом хвои, свежего сена. Но пассажирам всем стало холодно. Наглухо затворили двери и окна-отдушины. Воздух стал спертым. Не раздевались, боясь лишиться верхнего костюма. Темнота. Завязался разговор на том материнском языке, который завоевал права гражданства в поездах революционной России. Особенно энергичным в выражениях был сибирский парень призывного возраста, контроль его пропустил, а он таки оказался дезертиром.
Средних лет бритая голова следовала в … Петроград; недоумевают и спрашивают, как он попадет.
- Попаду…
Рассказывает, как живет его брат там, он 3 месяца как оттуда. Житье сносное. Естественно проникаюсь подозрением, не спекулянт ли?
Грязная чахлая баба с безобразным ребенком возвращается из Сибири в Грязновскую. Нищая, несет ахинею, что ее обобрали. Смеются над ней плоскими шутками. Имеет полуидиотский вид и что-то себе на уме.
- Зачем едешь от хлеба? – спрашивают ее.
Глупо и противно улыбается.
Станция Тугулым. Здесь сибирская таможня. Поезд стоит долго. В теплушке производится «осмотр», называвшийся у большевиков «обыском».  Осмотр энергичный. В результате нескольких типов, у которых обнаружены карамель, табак, увели. Моего самоедского пса и обских моксунов оставили в покое.
Трогаемся. Снова укупориваемся. Кому-то все же холодно. Нашлись 3-4 полена и несколько кусков антрациту. Раздули печь. Стало жарко. Дверь отворили. Стало холодно. Дверь затворили. Стало жарко, дверь отворили и так далее… Печь продолжала источать тепло. Ночь была чудная, теплая. А в теплушке – душное испарение. Мы задыхались, но безмолвно подчинялись закону сибирского общежития.
Утром приехали на Богданович. К нам влезли новые лица и очень много. Половина всех теплушек была свободна, некоторые с 1-2 пассажирами, но к нам на артель и на огонек лезло больше. Инстинкт (чутье) общественности гнал их к нам.
Присматриваюсь к прибывшим. Молодой в форме солдата человек, сапоги у него в галошах, в руках свернутый мешок и брезент, по-видимому, для товаров; черно-серые плутоватые глаза, прямой нос, походит на белорусса и по говору. Другой – вида чуйки – узкие бегающие глаза. Ведут громкий разговор, развернувшийся в любопытную картину.
- Стало быть, и почнем работать.
- Главное дело – в вагонах. Получишь разрешение, тогда только и поработаешь.
- Я знаю, как и где это устраивают. У месть есть … шепот.
- Ну, пустое… нужно получить удостоверение от кооператива, стало быть от общества потребителей. Тогда разрешают легко…
Идет сговор. Я узнаю о состоянии рынка в Екатеринбурге, о ценах, о барышах.
В дверях с растерянным видом появляется тюменский спекулянт, уехавший с воинским поездом – в кузове автомобиля. Оказались знакомцами с белоруссом и чуйкой. Жалуется. Комендант не пропускает дальше...
-Помоги!
- Иди еще и уломай. Если бы давеча, то я получил  бы … два пропуска, а теперь уже меня приметили, - говорит ему белорусский тип.
Тот уходит. Беседа продолжается.
- Кто он?
- Спекулянт… Но от общества потребителей работает, бумажку имеет…
- Я к латышам хотел попасть, - говорит чуйка.
- А как? Ведь фронт..
Это – наивный вопрос из публики.
- Какой фронт? … Где?
Сообщают, но тот, очевидно, не считает для себя препятствием проникнуть за фронт. Я вслух выражаю негодование и рассказываю, как эсаул Семенов выпорол спекулянтов, «уважаемых» в Сибири купцов.
Постояв на Богдановиче 5 часов, едем. Спекулянт из кузова также едет, зайцем или уломал коменданта. В теплушке грязи и сора на полчетверти. День теплый, тихо, но пассажиры стремятся наглухо себя затворить.
Дорогой спекулянты с горящими взорами узнают от меня о богатствах Севера, прицениваются к мамонтовым клыкам, оленьим рогам. Еще бдительнее охраняю свои вещи.
В Екатеринбурге II теплушка № 20182 быстро пустеет. В Екатеринбурге I – осмотр пустых вагонов и пропусков…